***

Что за щебет? Это птички?
Нет, родная, всё не так -
это люди, им привычней
чуть по-птичьи лепетать.
Понарошку?
Я не знаю, и не мне о том судить -
потихоньку привыкаю
чуть по-птичьи говорить.
Ты привыкнешь, будет легче,
пафос раной на виске,
чтоб душа, шепнув "до встречи",
отправлялась налегке.
Нам с тобой и так хватило
горечи земных утрат,
где всё кости да могилы,
кровь да крест века подряд.
Мы научимся, родная,
ты не бойся, вечность ждёт -
щебет, лепет, птичья стая,
будет лёгким перелёт.

***

Когда нет слов, и только к горлу
восходит сердце так, что не вдохнуть,
то это пустяки, почти что норма
тем более, когда закончен путь.
На лавке у избы курила, на крыльце,
на кухне старой, на балконе летом -
она не полагала быть поэтом,
и ничего не видела в конце.
Лицо менялось, и менялись лица,
и что сбылось - то не могло не сбыться,
так думала она, глотая в горле ком,
запив таблетку тёплою водою,
что эта жизнь чего-нибудь да стоит,
и что стихи останутся. Потом
подумала - не зряшная дорога,
и сердце отпускало понемногу,
и тлела сигарета, и она
пыталась выбраться из жизни, как из сна,
пылала голова, и ускользала нить,
и помнилось лишь то, что надобно забыть,
и длилась жизнь, и продолжала длиться.

***

Это было, это снится,
сколько это будет длиться?
Бог спасёт, но поглумится,
хоть и стар.
Распарованы, но сжаты
меж рассветом и закатом,
аты-баты, шли солдаты
в ад, в тартар.
Интенданты вышли в дамки,
молоко небесной мамки
расфасовано по банкам -
не на всех.
Над просторами чужими
новый ветер гонит имя,
и глазницами пустыми
шарит век.

***

Всё бормочут и бормочут,
что с них взять - лишь дым да чад.
Всяк живое жить-то хочет,
только мертвые молчат.
А живые стыд не имут,
грех не примут, смотрят мимо
и глотают звук пустой
дымной чадной головой.
Только мёртвые молчат,
имут стыд своих внучат,
грех их примут, стыд свой имут,
и молчат, молчат, молчат.

***

Есть тихий голос, от него
останется лишь полушепот,
короткий вдох и горький опыт -
и всё, и больше ничего.
Есть гулкий голос, от него
волной закладывает уши,
священный трепет, древний ужас -
и всё, и больше ничего.
Есть мёртвый голос, от него
замрёт душа, остынут руки,
и нестерпима боль разлуки -
и всё, и больше ничего.
Есть хор, и только от него
прядётся нить живого звука,
любовь и смерть, восторг и мука -
и всё, и больше ничего.

***

С головою что?
Солярис.
За душою?
Всё снега.
Разобралась?
Я стараюсь.
Не забыла?
Ни фига.
Это трудно.
Как иначе.
Это норма.
Вам видней.
Плачешь?
Нет, почти не плачу.
Не считая редких дней.
Не поёшь?
Уже отпелась.
Что с надеждою?
Жива.
Это зрелость.
Старость?
Зрелость!
Подбирай точней слова.

***

Ну что ж, пора понять -
зима эпохи Водолея не предвещает новых благ
ни тем, кто был иных умнее,
ни тем, кто был иных смелее,
тем более, не тем, кто наг.
А предвещает перемены -
на умника найдут замену,
на смельчака найдут замену,
а тот, кто наг, как прежде будет наг.
Так пусть же он, тот, до кого нет дела,
нагой, неловкий, робкий, неумелый,
преодолеет новый снегопад
и сможет разглядеть хотя б звезду над домом,
уж если не найти пути назад.

***

Из ночного разговора с сыном:
- Я вообще не толерантная.
- Нет, ты толерантная.
- Детка, то, что ты во мне называешь толерантностью, на самом деле - мизантропия.
- Да, ты давно не интересуешься психологией.
- Я ей интересовалась с тридцати лет - всё, что я могла понять о себе и о людях, я уже поняла, теперь для меня важно, чтобы все, с кем я так или иначе связана, были живы и здоровы, остальное не имеет значения.

***

Строгие дети верхушки зимы -
тающий лёд на камне.
Нежность прохладная, чувства припрятаны,
стойкость и честность -
горная местность,
верность долгая, камень помнит,
поэтому, если уж "мы", -
то на всё протяженье зимы.